?

Log in

Эссе "Предрассветки"

Есть вещи и люди, при первом знакомстве кажущиеся нам неприятными или даже отвратительными, но со временем до нас доходит их суть и мы меняемся, как меняется и наше восприятие реальности. У меня так случалось со множеством предметов, не говоря уже о людях. В юности я не понимал всеобщего поклонения перед группой "Кино", но став много взрослее, увидел их песни совсем в другом свете, понял и полюбил их. О некоторых своих друзьях до знакомства с ними я слышал неприятные вещи, как-то автоматически додумывал остальное и получал основанный лишь на домыслах и предрассудках образ человека, при ближайшем знакомстве оказавшимся умным и идейным, совпадающим со мной взглядами, и мы становились хорошими друзьями. Возможно потому, что рос я в небольшом городе, такие слухи ходили о каждом жителе. Ошибки, особенно ошибки в людях меня никогда не расстраивали, ведь это лучший опыт.
Внешняя среда со всей своей обманчивостью формирует нас как свою составляющую.
Сколько раз я менял своё мнение относительно того или иного предмета: фильма, который случайно посмотрел второй раз спустя столько лет, или классической музыки, так ненавистной мне в школе, что теперь, бывает, слушаю только классику. Терпеть не мог физику и биологию, да так, что по несколько часов в день теперь смотрю видео и зачитываюсь статьями, объясняющими теорию струн, принципы работы тела и мозга. Вспомните, как часто вы неожиданно для себя и немного болезненно осознавали, что ошибались, что предрассудки и навязанные взгляды овладевали вами, не давая разумно и чисто мыслить "от первого лица"?
Во мне, как и во многих детях, был протест. Причём протест, близкий к тяжёлым, делинквентным формам, протест как основная идеология, принятая моим разумом: против устоявшихся норм и институтов: школы, семьи, массовой культуры.
Но из всех юношеских протестов вырастаешь, как из старых любимых джинс. Как только отрываешься от родителей и ты в свободном полёте. Вот он простор, которого ты так жаждал. Никто тебе ничего не запрещает, поэтому и нарушать нормы уже не тянет. Протест гаснет, и, в конце концов, его некогда яркое юношеское пламя уже скорее напоминает дотлевающий морозным утром костёр, из которого тонкой струйкой дымится напоминание о ярко прожженой юности.
В этом, казалось бы, грустном этапе я увидел иной свет, и если ранее тьму вокруг освещал только мой жаркий огонь молодости, то теперь наступило предрассветное утро и едва выступившая роса на кустарниках вокруг поблёскивает в свете ближущегося дня, свежий ветер рождает мурашки, как от хорошей музыки, и на мир вместо пламени внутреннего костра опускается всеобщее просветление, земля становится ясной, и нет больше никаких границ и секретов: "Ты свободен, сын, ты всегда был свободен," - говорят провожающие тебя на перроне родители. Оглядываешься, а за пеленой тумана от гордости, любви и расставания блестят налившиеся росой глаза матери.
Кажется, я был болен в юности. Недоверием, закрытостью, ложью, "борьбой с мельницами", в одном коктейле с российской дворовой культурой я запивал этим собственный протест, усугубляя его.
Затем год, в большинстве своём проведённый на едине с собой в книгах и тренировках, под команды сержантов и офицеров. Я получал томиком Толстого по голове за то, что хранил книги под матрасом, в выходные стирая ноги в кровь, пытаясь найти предел собственной выносливости, наматывая по стадиону десятки километров.

Процесс изменения взглядов и мировоззрения был для меня чем-то болезненно-облегчающим, только никто не помогал мне в этом процессе и не мешал, кроме меня самого. Никто не был моим врагом или наставником, никто не ставил передо мною цель. Это правильно, ведь каждый должен найти её сам.
Подросток, чувствовавший собственную потерянность, вот кем я был, и попытки найти себя были похожи на ловлю рыбы копьём в мутной и заросшей воде.
Но жалеть о наполненном ошибками поиске пути не приходится, потому что есть только один-единственный правильный и возможный путь - путь Любви.
Мир на этом пути чист и понятен, открыт и свободен, и это то, о чем я мечтал с самого раннего детства, и чему не могу поверить и до сих пор.

***

Забыл вращение оси жизни,
С дыханием осенним, подобно листве.
Застыл, надломившийся в призме,
Луч, что светит иссиня извне.

Заставил оставить движения без
Мириады фотонов тысячи звезд
Взгляд, упавший в бокал:
"Пока" -
Замёрзшие в теле кубика льда
Два цветка лучезарного льна.

Зарисовки ч.3

Когда я попытался оторвать от неё взгляд, то вспомнил, что моё зрение проецирует саму реальность. Не существует вчера и завтра, не существует ничего кроме того, что я вижу здесь и сейчас. Я смотрю на неё и чувствую, как батискафы её мыслей медленно всплывают на поверхность зрачков: она живая, единственно-настоящая. Я протягиваю руки к её лицу, и её бархатная кожа мягким теплом отдаётся в подушечках пальцев, я чувствую прямые удары откуда-то из глубины тела: то сердце бешеной птицей билось в запертой клетке. Грань между мечтой и действительностью тогда испарилась.

Когда я двигаюсь в толпе, всматриваюсь в своё отражение вагонов метро, заглядываю в окна магазинов и баров, то часто, мельком, вижу среди людей старого знакомого - одиночество. Кажется, он чем-то обижен, мой давнишний друг.

Когда я увидел её впервые, это было подобно тёплому дуновению ветра в упорядоченной и мёртвой вот уже миллиарды лет ледяной пустыне, молодому сирокко, породившему завихрение, которое подняло в круговорот частиц пару песчинок, затем выросших в огромный торнадо, в око которого меня заперли собственные мысли. А перед глазами с чудовищной быстротой, оставляя на коже царапины и укусы, проносится вверх по ураганной спирали весь мой мёртвый мир: все песчинки-слова, все дела-камни, все воспоминания-корни. Пустыня поднимается в небо.

Когда в серозимнем кафельном Петербурге моё сердце - раскалённый камин, то выход в блеклую действительность из своей конуры, как и порванное пальто - мокрый снег, совершенно не пугает, а только лишь придаёт контраст настроению. Сперва я не могу поверить, что на душе моей так горячо, и что огонь ласково греет изнутри. Но уже через минуту ледяной ветер неожиданно задувает моё бережно хранимое тепло, раскрывая все окна в гостиной и врываясь через трубу. В комнате остаётся лишь ледяная тишина, и только угольки недавнего пожара тлеют меж всё ещё тёплых камней очага.

"Лорелея" рассказ

За огромными окнами зала торжеств в лоснящейся темноте таяли звёзды, искрились короткие голубые вспышки метеоритов, бьющихся о защитное поле несущейся в вакууме "Пангеи". Зал шумно обсуждал предстоящее выступление авангардиста науки, первооткрывателя экзомиров, адмирала флота "Старой Земли" - Ива Гения. Голос из кресел объявил о начале выступления. Трансляцию вели на все мониторы кораблей флотилии, весь мир, плывущий во тьме, буквально остановился, прилипнув к трёхмерной картинке внутри зрачков. К трибуне, чуть пружиня, подошёл высокий человек, тёмно-рыжая борода его доставала до золотой пряжки ремня с выгравированным древним материком Пангея - эмблемой ковчега, походка его выдавала спрятавшиеся под редчайшими джинсовыми брюками пневмоконечности. За мохнатыми бровями его почти не видно было глаз, лишь тускло сверкали в их глубине два голубых огонька встроенных чипов. Он провёл взглядом по верхушкам голов: пёстрые и седые жители "Пангеи", командный состав корабля в биошлемах, студенты и профессора, деятели искусства и военные в чёрной форме - послушать оратора собралась вся интеллигенция флагмана "Старой Земли". После минутной паузы, глядя на ускользающий звёздный поток, он начал без приветствия:
- Раньше... наивно верил в то, что я умнее, чем многие люди вокруг меня. Теперь человечество полагает, что я умнее большинства. И то, и другое - роковые заблуждения.

В тысячеместном, битком набитом  зале повисла тишина. Он говорил, выдерживая паузы после каждой синтагмы, и в каждую из этих пауз по капле падала его трагедия. Проговаривая слова, задумываясь над каждым слогом чётко и медленно, - его манера речи никак не соотносилась с движениями глаз, зрачки бегали по аудитории, не останавливаясь - он продолжал:
- Можете мне не верить, но большую часть своей жизни я проводил в мирах, недоступных иному человеческому сознанию, это были по вашим меркам века блужданий по далёким планетам, долинам и рекам.
Всю свою жизнь я занимаюсь поиском идеоматерии. Идея - это песчинка во вселенной, во всех известных нам галактиках не найдётся и грамма такого песка. Идея - самое драгоценное вещество в мире, редчайшее и загадочное. Вот уже 423 земных года я плаваю по самым дальним уголкам миров в его поисках, но найти мне удалось только несколько микрокилограмм.

Предвосхищая вопросы, Ив сделал следующее: погладил бороду от подбородка до самого кончика и закинул её резким движением за плечо, моргнул три раза, после чего зал ахнул. В груди его разверзлась огромная дыра, отображавшая стенку позади, к этому шарообразному отверстию, будто налитому водой, ручейками потёк свет от внутреннего освещения и, казалось, даже от звёзд. В зале значительно потемнело, поднялся ветер, послышались крики. Перекрывая толпу, используя усилители звука, он говорил и дальше, в своей спокойной манере:

- В этом генераторе сотая доля микрокилограмма Идеи, я лишь приоткрыл шторки. Генератор поддерживает мою жизнь вот уже половину тысячелетия. Мать рождала меня на Земле в страшных муках, вы не знаете что это, но раньше не существовало инкукапсул. Кажется, канатоходец всё же добрался до другого берега эволюции, - голос его проносился над поднявшейся бурей - сверхлюди, как вы, обожают сказки про Старую Землю, что ж... Найти первую песчинку мне помогла женщина, в первой половине двадцать первого века.

Закрыв шторки, он долго всматривался в испуганные лица людей. Более тысячи пар глаз, подсвеченных изнутри чипами, выражали одну эмоцию одновременно, они мыслили как единый организм, изучали его и не верили своим глазам: этот человек, сошедший со страниц обучающего софта, из другой эпохи, родом с самой Земли, рождённый матерью, один вырабатывает больше энергии, чем все восемь термоядерных турбин "Пангеи".

Разгладив бороду, Ив размеренно, не нарушая слога, продолжал:
- Будучи студентом, ещё на Земле, я работал над программой поиска "тёмной материи", мы точно не знали что это и как его искать, поэтому меня, как подающего надежды аспиранта, приняли в межнациональный... кхм... общеземной проект. Несколько лет до этого я безуспешно искал то, чего не мог описать, там, куда не мог добраться, теми способами, которые нужно было ещё придумать. На банкете, посвященном началу проекта, уже под утро, когда все зануды разъехались, а молодые учёные -  мои друзья - играли в бирпонг, я встретил её впервые.

В эту более длительную, чем обычно, паузу, можно было различить сквозь густые усы спрятавшуюся в них улыбку, а глаза его наполнились слезами, но твёрдый голос превосходного оратора всё так же звучал над толпой:

- На ней было чёрное платье с открытыми плечами, тонкие пальцы держали бокал с шампанским, она дышала жизнью, грудь вздымалась, когда она удивлялась, а затем чудесная улыбка озаряла зал, голубые глаза с карими контурами сверкали за тонкими дужками роговой оправы как два Бетельгейзе, светлые волосы ниспадали до золотого пояса "Орион" с тремя бриллиантами, тонкий запах сандала и водяной лилии окутывал её атмосферой радости и самой жизнью.
Я забыл тогда все слова, мне стало безумно неудобно и чуть-чуть страшно, но тут она заметила меня и направилась в мою сторону быстрыми шагами, как волны, разгоняя перед собой мой страх застенчивой улыбкой. Оказалось, она наслышана о моих работах, многие из которых изучала, она сама работала над тем же проектом, руководителем отдела по связям с общественностью: рассказывала людям о том, чем мы занимаемся, объясняя простыми словами наши исследования, создавая публичное мнение, которое стимулирует финансирование. Мы были друзьями, насколько хватало времени. Лея, так её звали, готовилась к программе "Марс-2025". Через месяц после нашей первой встречи она отправилась на красную планету отражать события человеческой экспедиции, в которой, помимо неё, участвовала группа специалистов по внеземному строительству. В своем письме она выразила надежду вернуться назад к 30-му году.
Вышло так, что у меня появилась возможность улететь вместе с группой учёных в следующей экспедиции, пару месяцев спустя.
Нашей радости и вдохновению не было предела, в нашем распоряжении была по последнему слову техники оборудованная лаборатория, орбитальный и поверхностный радио-телескопы, по масштабам и возможностям превосходившие все земные, необъятные марсианские поля, роботы-ассистенты, роботы-уборщики. В одном из путешествий в близлежащие кратеры, из которых мы любили смотреть на бесконечный, как нам казалось, Млечный Путь, мы обнаружили мощный радиосигнал, который впоследствии оказался рудой с несколькими промилле идеоматерии, об этом открытии мы не спешили говорить миру, держа всё в тайне. Эта крупица до сих пор у меня в груди. Но об этом позже.
В 2029 году наша родная планета превратилась в сгусток углей и пепла, парящий в невесомости, как обугленный комок бумаги, брошенный ребёнком в пустоту, весь чёрный с редкими вкраплениями снега. От взрывов изменился даже наклон земной оси, что было видно по белым шапкам льда на полюсах - Южной Африки и Северной Америки. Правительства не разделили интересы в топливном и ядерном вопросах, как нам сказали. И одновременно, без предварительного сговора, боясь не успеть первыми, отправили друг на друга дождь из ядерных ракет.
Мы наблюдали с другой планеты за гибелью своего дома.

Зал замер: услышать такое из первых уст - это как запустить кончики пальцев в могучую шевелюру самого Бога, ощутить леденящий страх.

- Человечество готовилось к такому концу, заранее сооружая космический флот, который строился частично на Земле, а частью - на орбите. Нас забрали с Марса спустя восемь лет.
Все эти годы мы смиренно занимались наукой. Мы поженились сразу же после Траура.
Наверное, вам, сверхлюдям, так непонятен мой древний язык, мои животные мотивы, которые были свойственны нам тогда: обладание живым человеком, желание чувствовать прикосновения и запах живого существа, а не его имитации, наши дикие обряды: женитьба, траур; чувства близости и общности без электронной сети. Я слишком стар, а вы слишком современны для этого, поэтому просто примите мои слова, как они есть, пусть всё это и похоже на старческие байки.

Сделав глубокий вдох и оперевшись на трибуну, Ив некоторое время молча смотрел вниз. Подняв глаза, он начал речь с новой силой и, будто бы ускорился, желая быстрее покончить с этим.

-Выплавив из руды черный идеометалл, я не обнаружил у него никаких вредных для человека свойств, у меня было достаточно ресурсов и времени на его изучение. Единственное, мне не давало покоя то, что он выпускал слабый пульсирующий радиосигнал. Я смог его смоделировать, но расшифровать код так и не сумел. Я сделал из него кулон и подарил Лее. На ковчеге мы жили, изучая радиограммы, несколько лет, пока не поняли, что сигнал изменяется. Чем ближе мы подплывали к области "Хвоста" Млечного Пути, в сторону одной из экзопланет, тем чаще и интенсивней становились волны. Мы не могли понять их природу. Позже мы заметили, что аккумуляторы наших портативных устройств разряжаются чрезвычайно быстро, а свет в помещениях становится гораздо темнее, как только Лея заходит в комнату. Она долгое время не говорила мне, что делала операции, скрывая своё старение. Кулон высасывал из неё саму жизнь, но она любила это украшение, так как я подарил его ей. Моя самая глупая ошибка в жизни! Как только мы поняли это, то тут же заперли его в свинцовом сейфе, и уже, кажется, совсем про него забыли. Я лечил Лею, но лучше ей не становилось, "Время не повернуть вспять" - думал я. На тот момент мне исполнилось тридцать восемь оборотов вокруг солнца, ей было тридцать три, хоть она и была похожа на бабушку, за которой ухаживает заботливый сын. Вспомнив про кулон, я решил проверить сейф. Только я дотронулся до него, как он рассыпался впрах, как обоженная на костре фольга, внутри находилось нечто неописуемое: оно не имело формы и цвета, переливалось и искажало пространство, золота от кулона так же не осталось. Оказалось, этот идеометалл являлся той самой тёмной материей, которую мы искали всю жизнь: по всем параметрам и свойствам он совпадал с результатами наших исследований.
Я сразу же занялся разработкой устройства, способного извлечь энергию из этого бесконечного источника. Когда я был неимоверно близок к разгадке, Лея умерла от сердечного приступа во сне. Просто глубоко вздохнула, подёрнулась и уснула.
Остаток ночи я провёл, обнимая её хрупкое бездыханное тело, от красоты которого остались только воспоминания, лишь на утро обнаружив...

Звёзды за окнами пролетали, похожие на струи огромного водопада, наш ковчег нёсся вверх в безумном потоке безвоздушного пространства, похожий на рыбу, спешащую вверх по течению на нерест.

- Мои исследования привели меня к созданию генератора, который мог программировать радиосигнал вещества, "залезая прямо ему в голову". Я научился выставлять несколько режимов, в первую очередь: режим молчания, когда устройство не делало ничего - просто микрокамушек, парящий в электрическом поле. Во вторую: я научился поглощать из него энергию магнитных волн, извлекая мегаватты мощности в доли секунды. И в третью - ограничивать скорость его "зарядки". Сегодня вы увидели его минимальную мощность.
Я построил свой корабль, фрегат "Лея", в который мог подключать свой модуль в качестве источника питания, позволяющий мне путешествовать на сверхсветовых скоростях. Я бродил в одиночестве более чем по тысяче экзопланет, пригодных для жизни людей, но ни на одной из них не присутствовали представители разума: либо совсем пустыни, либо простейшие одноклеточные.
Сегодня мы летим к ближайшей, открытой мною, экзопланете "Лорелея". Через два с половиной года мы её достигнем. В море уже появились водоросли, атмосфера ещё густая, но наши зонды терраформирования летят туда вперёд нас. Человечество обретёт новую жизнь, как обрёл её я, благодаря энергии моей жены. Её сердце бьётся во мне, и когда я выполню свою миссию, то передам генератор в нашу столицу, чтобы мы не нуждались в источниках топлива и энергии, чтобы вместо ядерных дождей на Лорелее шли тропические ливни, леса дышали жизнью, запах сандала дарил нам свободу, водяные лилии украшали реки, карие берега омывались лазурными волнами, а закаты огромной звезды служили напоминанием о той женщине, что положила новое начало всему человечеству.

Свет на секунду померк. Пустая сцена. Ив исчез. В зале несколько секунд стояла гробовая тишина, а затем - в одно мгновение вся флотилия зашумела: взрывы счастливого смеха, аплодисментов и восторга. Казалось, Пангея очнулась от многовекового штиля, и летящий в чёрном океане ковчег наполнил свои паруса.

***

Неделя первая:
Мы молоды, пьяны,
Непримиримы,
Под натисками полною луны;
Ты первая,
Чьих рук нежнейшие приливы
Смогли
С морщинистой, пустой земли
Собрать побеги
И Рима
Мрачные развалины войны
Вдруг зацвели
Растениями мира.
Куда я ни беги,
Как пару тысяч лет круги
По Колизею
От демонов внутри
Несётся
             первая
                        неделя.

Здравствуй, моя мечта.

Заканчиваются те бессмысленные дни, в которые я занимаюсь только поджогом мостов, отрезая себе всё меньшее пространство земли, чтобы ни одна армия врагов не добралась до моей крепости. Выкидываю лишние вещи из замка и лишних людей из своего окружения, которых я прежде искал.

Сейчас мою грусть может излечить только бумага. В отсутствие той, по ком бьётся моё сердце, демоны рождаются прилегающими лесами намного чаще, а море неспокойно. Если я часто пишу - значит здесь что-то не так, значит, мне необходимы новые камеры в своей темнице, чтобы изгонять внутренних зверей, эти тюремные камеры - мои тексты. Я лечусь словами; разговорами с дорогими людьми и общением с самим собой посредством писем тебе. Потому что ты - часть меня. И я спорю, живу и мыслю в твоём свете.
Я готов боготворить тебя, но какова будет цена моему поклонению, если сам я при этом стану пресмыкаться?
Нет, это не привычка, и нет, я не писатель - они работают каждый день, а я только тогда, когда грудную клетку изнутри расцарапают птицы.
Это слишком больно постоянно держать себя в состоянии шторма, мне необходимы и светлые дни.

Я пишу тебе и мою грусть забирают буквы, по капле выцеживая через глаза и руки яд терзаний.

Моя принцесса, я переехал в дом на берегу. Отсюда ближе добираться до своего корабля, который почти достроен.
Мой замок лежит в руинах, там стало невозможно жить: дым от мостов стеной поднимается вокруг него, крышу разрушили стаи мигреней, они исцарапали внутреннюю отделку залов, содрали позолоту с перил парадной лестницы, вырвали древнюю люстру, из-за чего и начался пожар. И я вспомнил про этот тихий маленький тёплый дом, в котором прежде жил мой друг, но и эту лачугу придётся скоро поджечь.
Я уничтожаю своё богатство, которое не могу увезти с собой к тебе. Замок не влезет в трюм, пусть я его разберу на кирпичики.
Мы построим новый, где захочешь. Мы сделаем его самым красивым и уютным. Я буду строить, а ты мне скажешь как, и к нам в сад прилетят светлые и добрые птицы, они будут приносить только хорошие вести, и мне больше никогда не придётся писать тебе письма.

Всегда твой.

"Фьюче" (эссе)

С недавних пор очень захотел себе робота с искусственным интеллектом. Я знаю, что не потеряю ничего человеческого, если заведу  себе робо-тело, как и не забуду красоту русского языка, употребляя в речи всё обилие сленга и англицизмов. Не знаю, почему правительство вместо интеграции в языковой сфере использует тиски, лингвистическую полицию, что это за бред. Жалко выглядит государство, пытающееся на высшем уровне защищать свой язык, это значит, что люди сами его не уважают. Любовь к языку воспитывается с детства - налицо кризис образования в России. Насильно мил не будешь. Ладно, другая тема.

Как известно, прогресс имеет свойство расти экспоненциально, то есть в геометрической прогрессии. Новые технологии рождают новые технологии, которые рождают новые...

Сфера наших знаний увеличивается во все стороны семимильными шагами и ежедневно скорость развития прибавляет обороты. С современными телескопами мы можем заглядывать внутрь далёких галактик практически на всём небе, а не как с Хабблом только на участке небосвода с ноготь большого пальца, да к тому же с разрешением в несколько тысяч мегапикселей, а не смутных полупленочных кадров.

С новейшими транзисторами, чьё количество превышает несколько миллионов на микрокилометр, в скором времени мы сможем производить роботов размером с кровяные тельца.

Мы загрузим себе в голову любой язык, любые книги, абсолютно всё. Расширим память до неограниченной.

Мы будем воспитывать детей встроенными чипами, о чем будет мой ближайший рассказ.

Мы наполовину роботизируемся, и, думаю, в конце этого столетия человечество разделится  на два лагеря: одни увидят возможность создания мирового разума и всеобщего сознания за счёт технологий и роботизации, а другие захотят остаться людьми. Скорее всего, будет мировая война.

Сможете ли вы, раз присоединившись к мировому интеллекту, внедрив в себя супер-память, супер-внимание, экзоскелет или пневмо-конечности, больше не подключаться, не будете ли ощущать противное послевкусие бездонного одиночества после неограниченных возможностей виртуальной реальности и восторга осознания собственного превосходства над Создателем?

Человек достиг уровня своей разумности, когда изобрел колесо, календарь и порох, далее развивались только плоды человеческого труда.

Мне кажется, мы ещё не создали Бога. И это наша следующая ступень эволюции.


Почему глупые, если они чересчур заумные? Мне кажется, я не в себе, когда начинаю с умным видом нести метафизическую чушь.

Интересно же посмотреть на себя не в себе.

Как я раньше жил? Как ребёнок. Кем я был раньше? Маленьким мальчиком. Что я хотел? Чтобы все от меня отстали.

Я понимаю ценность жизни. Каждой её минуты, стал радоваться даже дождю, я люблю мироздание.

Только недавно на меня свалилось осознание ценности свободы. Но свободы не в понимании несозревшем, то есть свободы "от", а свободы "для": поступков, чувств, решений.

Я больше не пытаюсь скрыться от людей, я ищу их. Единомышленников, братьев по разуму, так как разум - моё оружие.

Тело? Это просто паланкин.

От любви можно убежать, но это сложнее всего. Она как ящик Пандоры, как кольцо Фродо, силу эту можно и не использовать, но если решился - она разнесет тебя на части по пути в стратосферу гармонии.

Надо всё говорить людям в лицо, потому как многие этого заслуживают.

Я больше не хочу - я делаю.

В тёмных лабиринтах моей нитью Ариадны было целеполагание по smart, я выезжал только за счёт него из собственноручно посаженных дебрей.

Однажды мне сказали, что я безэмоционален, в тот момент мои закалённые доспехи самоконтроля едва не разорвал изнутри дзэн-познавший-кунг-фу-сенсей-ниндзя-дракон. Но зато он отлично играет в покер.

Да мы все немного повёрнутые, кто-то контролирует это, кто-то не считает нужным. Свою повернутость я запираю в печатном виде - этот ЖЖ на самом деле - тюрьма моих демонов, не дающих по ночам спать.

Я больше не надену на себя ни одну подделку.

Перемены - признак движения.

Люди обмениваются энергией, это и есть самое главное. Не важно, как вы её зовёте: деньги, секс, дружба, любовь - всё энергия.

Адресат: мечта.

Сегодня над моим древним чёрным  замком нависли грозовые тучи. Я в нём один, и только в самой верхней башне его горит тусклый огонёк свечи.

Это я пишу тебе письмо.

Никогда не думаю словами, в моей голове появляются объемные мысли (это неописуемо), которые приходится дрессировать и расставлять стройными рядами букв. Слова по своей сути - лишь мембрана мыльного пузыря, летающего в некоей семантической атмосфере, такие же невесомые и хрупкие, такие же красивые и неповторимо величественные. Спасибо родителям, что научили меня видеть и понимать это.

В последние несколько дней замок заметно обветшал, в некоторых залах обвалился потолок, мой дом чувствует твоё отсутствие, он грустит. В западную башню сегодня ударила молния, она почти наполовину обрушилась. В свете утра вдалеке видел стаю мигреней. Кажется, что они присматривались к западной башне и хотят там гнездиться.
Я спустился на эрдгешос, открыл свой арсенал и обнаружил, что патронов на всю стаю мне не хватит. Скрипнула дверь, это сквозняк ворвался в парадную.

Море бьётся о чёрные бивни подножия скал, на которых стоит замок, море пенится и шумит, но я строил свою крепость не одну тысячу лет, не одну сотню жизней постоянно её укреплял, мне уже давно не страшны шторма.

Моя принцесса, времена нашего расцвета запечатлены на моих портретах в зале Памяти. Я помню, когда над моей землёй светило солнце, а вместо мигреней в лесах гнездились чудесные птицы, роились пчёлы, а на спелых яблонях в стройных садах серебрилась роса.

Это твоя магия орошает мою землю, укрепляет мой замок, населяет владения жизнью и весенней радостью.

Теперь меня ничего не держит здесь, голые деревья безжизненно шатаются под порывами шквальных ветров. Крепость рушится, заканчиваются патроны.

Есть ещё несколько недель, чтобы достроить корабль и выйти в девятивальный океан, бросить свою тёмную пустыню и мрачную крепость, от которой лишь пахнет былым величием, в которую я сам себя заточил.

Постройка шхуны ведётся непросто, но я справляюсь. От рассвета до заката я пилю доски, режу парусину, мотаю узлы, колочу корпус своего корабля. В день, когда бакштаг зазвенит, как струна, я выйду. Доберусь до твоих далёких островов, над которыми светит солнце. Корабль выдержит плавание, ведь его нос украшает твоя фигура. Как увидишь черные паруса - это я.

Наив.


Солнце почти встало, но летний город, кажется, не собирался утихать. Была жаркая июльская ночь, воздух пропитался недавно прошедшим дождем и запахом хвои.

Он слегка отдышался и чуть поклонился под аплодисменты и возгласы одобрения. Одет он был просто и аккуратно, черты его молодого лица выражали искреннюю, будто детскую, радость с почти неуловимой тоской.

В его разгоряченном мозгу ещё витал размер рифмы и это было похоже на инерцию мысли, которая заставляла его забывать реальность. Немногочисленные слушатели шумели и пили.
- Прочти нам ещё что-нибудь, - как сквозь сон слышал он голос одной из них.
Его чертовски пьяный знакомый пытался понравиться самой красивой из четырёх ночных муз, и следующим стихом наш герой хотел прекратить все его попытки. То был спорт, дружеское состязание, любимое всеми молодыми людьми в это время дня.
Собравшись с мыслями, он прочитал "Письмо к женщине" Есенина прямиком в её глаза, синие-синие, как ночная пустота. Его единственными слушателями были её веснушки, чудесные волосы и ухоженные ладони на скрещенных коленях, он читал сильнейшее заклинание и знал, где портал девичьей души, чтобы попасть в цель, минуя все преграды.
Казалось, он вот-вот взлетит: читал он где-то громко, так, что голос в утренней тишине отдавался эхом от арок, а где-то шепотом, аккуратно приближаясь к завороженной музе.
Во время этого её подруги тихо ушли, оставив вино, оставив их одних, и пьяный знакомый, шатаясь, побрёл за ними. Они остановились у дороги, где их ждал черный автомобиль.
-Мне нужно идти, - её кристальный голос отдавался в голове звоном ложечки по бокалу.
-А мне нужно сфотографировать ваш портрет. Как можно скорее.

Она встала, плавным движением разгладив при этом складки своего прозрачного платья.
На прощание она подарила только короткий, оставляющий долгий резонанс, как удар в гонг, взгляд.

Утреннее пение птиц, розовеющее небо, теплое касание первых лучей восходящего солнца на его лице.

Хлопок двери машины, рёв заводящегося мотора, крик подруги, высунувшейся из люка, визг шин.